29.07.2018: Наши сюжетные квесты подходят к концу, а, значит, совсем скоро будет перевод времени! Если у вас есть идеи для нового периода игры, добро пожаловать сюда!

27.07.2018: Абраксас Малфой и его три вечера ждут ваши вопросы.

24.07.2018: Флеш в поисках модераторов! Если ты позитивен, инициативен и у тебя есть свободное время, то заглядывай сюда, не стесняйся))

23.07.2018: Выбирай новую жертву "3 вечеров с..." здесь!

20.07.2018: Марлин Маккинон целых три вечера будет ждать твои вопросы! Скорей беги сюда и спроси у нее все, что не решался спросить давно.

19.07.2018: Кросспол флешмоб во второй раз открыт на Флеше. Записаться можно тут! Не пропусти адское веселье)

09.07.2018: На Флеше произошла смена дизайна. Подробнее об этом событии можно прочесть тут.

24.06.2018: Флешевцы общими усилиями написали первый выпуск журнала "Придира"! Оценить их старания можно в этой* теме.

23.06.2018: Сегодня свой день рождения отмечает наша пропажа Мэри)) Не забудьте поздравить ее в этой* теме.

20.06.2018: Флешевцы выбрали очередную жертву в "3 вечера с...". На этот раз мы все дружно можем запытать вопросами нашу прекрасную Клем. А сделать это можно вот тут*.

18.06.2018: По всему форуму разбежались обитатели Запретного Леса! Скорей помоги их найти и верни животных в эту* тему.

17.06.2018: По просьбам трудящихся решено было все же вернуть "3 вечера с...". Голосование уже началось, выбрать первую жертву можно здесь*.

13.06.2018: 11 июня отмечала день рождения наша очаровательная Доркас. Поздравить, как говорится, никогда не поздно, так что дружно делаем это в этой* теме.

07.06.2018: Сегодня день рождения отмечает очаровательная Молли Уизли! Не забудь поздравить ее с праздником в этой* теме.

04.06.2018: Очередная неделя подошла к своему логическому завершению. Мы прекрасно знаем, что многие из вас следят за новостями проекта. Очередную статью можно прочесть здесь*.

02.06.2018: Флеш растет и развивается, количество игроков становится больше. Пора бы расширить и команду АМС! Если ты неплохой спец. по мелкой графике, загляни сюда*. Мы ждем тебя!

01.06.2018: Приходи на дискотеку 70-х в ретро стиле в нашем новом флешмобе! Поспеши! Свой пригласительный можно забрать только сегодня и только здесь*.

20.05.2018: Наш распрекрасный Эван отмечает сегодня день рождения! Не забудь его поздравить вот тут*!

19.05.2018: На Флеше в третий раз открыт кроссворд, составленный администрацией эксклюзивно для наших игроков. Порадуй нас своими знаниями канона и игры на форуме в этой теме*.

14.05.2018: На Флеше произошел перевод игрового времени! Читай об этом в новостях* проекта!

12.05.2018: Неделя годовщины Флеша продолжается: сегодня мы разрезали огромный торт на 43 равных куска. Ухвати один или несколько здесь* и отмечай день рождения ролевой вместе с нами!

10.05.2018: Сегодня нашему проекту исполнился ровно один год*! В честь такого события мы открыли праздничную акцию*. Не забудь зайти и забрать свой подарок.

Marauders: Royal Flush

Объявление

Рейтинг форумов Forum-top.ru
в игре сентябрь-ноябрь 1978 года
Сюжетные квесты за сентябрь-ноябрь завершены! Благодарим за участие! А пока мы ждем перевода времени, вы можете оставить свои пожелания на следующий период здесь.
Лили знала о том, как большинство отпрысков чистокровных семей относятся к таким как она — "грязнокровкам". Они безосновательно презирают их, ненавидят и дай им волю — убивают их. Это мерзко, это противно, это несправедливо, но, к сожалению, она совершенно не в праве что-либо менять. Это уже устоявшая традиция семей, которую перенимают из поколения в поколения, да и Министерство ничего не спешит делать с этим. К сожалению, большинство таких людей как раз учились с ней в один год, но на Слизерине, факультете, который почти все гриффиндорцы люто ненавидели, да и было за что. Эванс же старалась держать со всеми дружеские отношения или, хотя бы, не лезть на рожон, как любит делать её возлюбленный и его друг, Сириус, но, увы, многие неприятности сами находили её. Сегодняшняя — не стала исключением.
Читать далее

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: Royal Flush » Прошлое » [27.01.1968] И это тоже пройдет


[27.01.1968] И это тоже пройдет

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ

http://sa.uploads.ru/mjILP.gif

Место действия

Дата и время

Погода

Действующие лица

Малфой-мэнор

Январь-февраль 1968

Мягкая безветренная погода

Абраксас Малфой, Люциус Малфой

Аннотация | Краткое описание

Теплая снежная зима 1968 года накрыла Малфой-мэнор вместе с трагическим событием: ушла из жизни Амелия, молодая хозяйка поместья. Ее супругу и сыну предстоит вместе справиться с общим горем.

[AVA]http://s013.radikal.ru/i323/1712/7c/54fe0d23ed6b.jpg[/AVA]

[SGN]

— Давай-ка я тебе кое-что объясню. Нельзя портить отношения со сверхбогатыми людьми: они как дети с пулемётами.

Боже, сделай меня целомудренным... Но еще не сейчас.

http://s3.uploads.ru/a6Bb5.gif

[/SGN]

Отредактировано Lucius Malfoy (2017-12-09 12:49:04)

+2

2

   Сойдя с небольшой трибуны, Абраксас вышел из зала, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, смежив веки. В коридоре было тихо, зато из помещения, которое мужчина только что покинул, слышался монотонный гул. Это были сотни и сотни голосов: переговаривались между собой журналисты, обгладывая каждую косточку новой сенсации, если, конечно, произошедшее событие можно было так назвать.
   Вчерашний день не задался с самого утра. Сперва, что-то случилось с Атриумом Министерства: невозможно было ни войти, ни выйти из здания. Это создало волнения среди работников и тех, кто планировал посетить учреждение для разрешения каких-либо личных вопросов. Министр был недоволен этим случаем, требуя у всех и каждого отчет о том, кто что видел. Оказалось, были какие-то проблемы с каминной сетью, которые, в свою очередь, блокировали любые магические действия на всем этаже. И, естественно, все отчеты, вся бумажная волокита отправилась прямо в руки младшего советника Министра – Абраксаса Малфоя, который был безумно рад задержаться на своем рабочем месте на четыре часа сверх нормы. Помимо всего прочего, он получил сову от своей – уже бывшей – фаворитки, оказавшейся очень недовольной тем, что ее любовник пропустил совместный ужин. Впрочем, это было меньшим из зол. По возвращению домой, Ксаса встретили взволнованные домовики Мэнора, пищавшие что-то о том, что хозяйке плохо. «Хозяйке всегда плохо», - отмахнулся он от них тогда и был чертовски не прав. Уже поздно ночью, заглянув к своей супруге в комнату, аристократ осознал всю степень своей ошибки…
   На кровати лежал хладный труп, остекленевшие глаза смотрели в никуда, лишь лунный свет, падавший из незашторенного окна, отражался в них. Зрелище было, по-настоящему, ужасающим. Кто бы мог подумать, что Амелия уйдет из жизни в возрасте 39 лет. Зачахнет, словно цветок, который долго не поливали. Зачахнет на подоконнике именно твоего окна. Несмотря на то, что Абраксас всегда и везде создавал впечатление человека, способного справиться со всем на свете, а оторопь на некоторое время полностью захватила его существо. Он просто застыл, бесконечно долго вглядываясь и вглядываясь в лицо некогда любимой жены, не веря своим глазам. Кажется, эта картина навсегда была вырезана на обратной стороне его век. Вот и сейчас блондин ненадолго вернулся к этому моменту, даже дрожь побежала по телу.
   Нет, он не боялся трупов или вида смерти, как такового. С этим он сталкивался не так уж и редко, как хотелось бы. Но резонанс в ожидании увидеть или услышать что-то и жестокой реальности был настолько силен, что мужчина все еще не мог преодолеть ощущение нереальности происходящего. Его супруга была еще так молода… Да, она была не покладистой, вечно чем-то недовольной, но живой, готовой отстаивать свою точку зрения до самого конца. Так и вышло… Так и вышло.
   К сожалению, в среде аристократов магической Британии, никто не мог просто взять и сменить свой статус, в том числе, это касалось и разводов, и свадеб, и чьей-либо кончины. О таком событии обязательно нужно было сделать заявление. И почему-то делать заявление о смерти собственного отца было как-то проще. Причем, нет, не морально или эмоционально. Просто, журналисты не задавали столько каверзных вопросов убитому горем юноше, сколько задали овдовевшему сорокапятилетнему волшебнику. Лорд Малфой и предположить не мог, что люди, которые не меньше его самого были ошарашены внезапным известием, могут быть настолько бесцеремонными.
   Долго находиться в одиночестве и относительной тишине новоиспеченному вдовцу не пришлось: очень скоро дверь за его спиной распахнулась, толкая аристократа вперед и в сторону. Кто-то извинился, а после раздался стук каблуков за спиной и характерный для прытко пишущего пера звук.
   - Мистер Малфой, у вас есть новая претендентка на вашу руку и сердце?
   - Мистер Малфой, что вы чувствуете в данной ситуации?
   - Лорд Малфой…
   Он не собирался отвечать на еще хоть один вопрос – это было просто выше его сил. Бывший слизеринец хотел закрыть уши руками и сбежать из этого балагана, в который он сам же себя и загнал. Закрываться и показывать слабость, Абраксас, конечно, не стал, а вот второму инстинкту поддался. Ноги, казалось, сами вывели его на улицу, а легкие возрадовались свежему морозному воздуху. Мимо куда-то спешили люди, ничем не омраченные, может, лишь своими собственными проблемами, а Ксасу оставалось решить еще один вопрос: рассказать Люциусу о том, что у него больше нет матери, и забрать его из школы, чтобы тот мог попрощаться с ней. И это была самая сложная часть, к которой нужно было приступать немедленно, ведь увидь мальчишка разворот с заголовком о кончине Амелии Малфой за завтраком перед учебой и это будет еще одна маленькая трагедия. Срочные новости, как известно, тут же попадают в печать, так сказать, практически в сыром виде, а потому аристократ немедля трансгрессировал в Хогсмид.
   Дорога до старого замка заняла каких-то полчаса, еще столько же занял разговор с директором сего замечательного учебного заведения. Путь к гостиной Слизерина через подземелья и тайные ходы занял еще меньше времени: всего семь минут. На то, чтобы произнести пароль, понадобились секунды… и вот лорд чуть не столкнулся с собственным чадом в проходе, а с другой стороны уже несся студент с газетой в руках, который резко затормозил, когда увидел Малфоя-старшего на пороге своей временной обители.
   - Доброе утро. - В гостиной, на удивление, стояла полнейшая тишина. Впрочем, Абраксасу до этого не было никакого дела. – Люциус, если тебе нужны какие-то вещи дома, то советую их взять, так как ты пойдешь со мной.
   Было бы нечестно ошарашить своего собственного ребенка такой скверной новостью прямо с порога. Блондин решил, что лучше им двоим поговорить дома, без лишних свидетелей, без лишних глаз. Абраксас считал правильным дать возможность Люциусу принять это известие так, как он сможет это сделать. Возможно, ребенок устроит истерику, возможно, захочет разбить что-нибудь. Для мальчика это будет тяжело, а потому его не должно смущать в такие моменты присутствие сверстников и сокурсников.
   - Сынок? – Он положил ладонь сыну на плечо, слегка его сжав. – Собери, пожалуйста, вещи, мы едем домой. – Маг перефразировал свое собственное выражение, видя, что оно вызвало у подростка замешательство. - Пожалуйста, не задавай вопросы, я объясню все дома.
[icon]http://funkyimg.com/i/2JxTA.gif[/icon]

+1

3

- Я всего лишь говорю, что если у нас не будет хорошего ловца, то и у них его быть не должно. Это справедливо. Понимаешь?

Теренс хмыкает и смотрит на Малфоя сверху вниз. Люциус не сомневается – понимает. Что ж тут непонятного. Слизеринская справедливость – это что-то особое и недоступное другим, их личное соглашение с вселенной, если угодно. Из серии «мы возьмем свое, чье бы оно ни было». Удача покровительствует смелым – как-то так.

- Что ты с ним сделал? – Теренс, загонщик и капитан их сборной, старше Люциуса на четыре года, эдакий здоровяк-семикурсник с такими широкими плечами, что непонятно – как в двери-то проходит. Люциус на его фоне выглядит каким-то до неприличия тощим задохликом, хотя, между прочим, он довольно высокий для своих тринадцати. И тем не менее они общаются на равных: может, потому что они в одной команде – это в какой-то степени стирает границы, вымарывает все эти пресловутые разницы – в возрасте, в росте и что там есть еще. А может, дело в том, что все в этой гостиной – от первокурсников до выпускников – знают: этот худой белобрысый мальчишка рано или поздно возглавит один из самых богатых и влиятельных родов магической Британии. Люциус не знает, да и никогда не задумывался на самом деле, какая из этих причин ближе к истине. Просто всегда принимал это как должное.

- Я? Ничего, разумеется, - в светлых серых глазах плещется искреннее удивление, потому что «ну как ты мог заподозрить меня в нарушении правил, да я бы никогда…», но чуть дрогнувший уголок губ все портит. – Я просто подкинул тебе хорошую идею.

В конце концов, кто тут сделал своим лозунгом фразу «не ведаешь контрзаклятия – дай в морду»? Теренс снова усмехается и ничего не отвечает – а что тут говорить, и так все ясно. К тому же они уже подходят к выходу из гостиной, а за ее пределами с разговорами следует быть осторожнее. Люциус оказывается у двери первым и уже тянет руку, чтобы открыть, но она распахивается прямо перед его носом. И он застывает, прирастает к месту, скорее чувствуя, чем слыша, как Теренс за его спиной отступил на шаг назад – от переизбытка почтения, видимо. Потому что прямо перед ними стоит не кто иной, как Абраксас Малфой – советник Министра магии и по совместительству его отец.

Люциус таращится на него с таким удивленным видом, как будто тот по меньшей мере явился в маггловском шутовском костюме, и только когда со всех сторон шелестит уважительное «доброе утро, сэр», немного приходит в себя. Что же он такого натворил, что Абраксас Малфой, пропадающий на работе даже по выходным, не пожалел времени и сам лично прибыл в Хогвартс в пятницу утром? Люциус хочет спросить – сам не знает, что – и уже открывает для этих целей рот, но слова отца рождают в нем новую волну уже, казалось бы, обузданного удивления. Домой? Вот прямо сейчас? У него сегодня контрольная по чарам, а вечером финальная тренировка перед завтрашней игрой. У него завтрак через десять минут (а он на самом деле очень даже голодный – растущий организм, все дела), у него расписание, несказанные «привет» парочке друзей-когтевранцев и вообще… Но сильная и вместе с тем осторожная рука отца ложится на плечо, и вопросы Люциуса теряются под его взглядом, как мелкие камешки, которые прилив накрывает песком. И вместе с этим приливом вдруг приходит напряжение – тянущее, словно жвачка, прилипшая к подошве. И нервы, расслабленные с утра, натягиваются чувствительными оголенными проводами. Потому что в серых глазах отца Люциус не видит злости, не видит строгости и этого «нам-надо-поговорить-сын».  Он видит в них что-то незнакомое, нечитаемое, а еще… усталость. Усталость, обыденную для других, но не для Абраксаса Малфоя. И она пугает Люциуса сильнее, чем напугали бы сузившиеся от ярости зрачки. Сейчас дело не в нем – вот что это значит. Что-то случилось.

Люциус не говорит ни слова, просто кивает, разворачивается и идет к своей спальне на удивление спокойным шагом, хотя на самом деле очень хочется бежать. На мгновение взгляд цепляется за газету в руках Гойла (и откуда только взял, почту же приносят за завтраком), а потом он встречается с ним глазами и видит в них то, от чего его прошивает электричеством – откровенный страх. Липкий заразный страх. Люциус тут же отворачивается, но уже поздно – кончики пальцев покалывает от напряжения, а внутри живота расползается неприятная холодная пустота, никак не связанная с голодом.

Нет. Он толкает дверь спальной, разом отгораживаясь от тяжелой (когда она успела стать такой тяжелой?) атмосферы гостиной. Нет, не надо думать, не надо придумывать. Накручивать себя глупо. Ну что такого, в конце концов, могло случиться? Разве что Добби сжег полдома, пытаясь приготовить обед? С него станется. Или в гости нагрянули мамины кузины, и папе срочно нужно подкинуть им свежей человеченки, пока они не растерзали его. Эта мысль немного разрядила обстановку в голове Люциуса. Его французские тетушки обожали его ровно настолько, насколько ненавидели его отца – это был общеизвестный факт, который почему-то очень забавлял младшего Малфоя – возможно, из-за всех тех ухищрений, на которые шел Абраксас, чтобы с ними не встречаться.

Люциус скидывает с плеча школьную сумку и несколько секунд смотрит на нее озадаченно. Он понятия не имеет, что ему «может понадобиться дома», он вообще не знает, на сколько и зачем он едет домой. Нет, про «зачем» лучше все-таки не думать, слишком опасно, и снова в голове так некстати возникает испуганный взгляд Гойла. Люциус вытаскивает из сумки учебники и пергамент, теперь в ней остается только какая-то мелочь – перья, чернила, сквозное зеркало, письмо из дома, которое он уже четвертый день забывает выложить. Малфой зачем-то засовывает поверх этого свою пижаму, как будто дома у него нет целого вороха пижам, какие-то носки – ну потому что глупо же таскать с собой пустую сумку, надевает теплую мантию и возвращается в гостиную. Гойл со своей дурацкой газетой стоит все там же, как будто его приклеили к этому месту, и Люциус заставляет себя не смотреть на него. Смотрит только на отца, хотя это тоже чревато новой вспышкой предпанического тревожного состояния – нет, ну хоть бы улыбнулся что ли, зачем так-то. Потом он бросает неопределенное «пока» всем свидетелям и выходит из гостиной вслед за отцом, провожаемый давящей тишиной.

Школьные коридоры наполнены людьми, здесь не поговоришь, да Люциус и не уверен, что хочет. Он идет быстро, отсчитывает шаги про себя – от одного до десяти и обратно, гоняет туда-сюда эти цифры, чтобы чем-то занять растревоженное сознание. Они выходят на улицу, и холодный зимний воздух – как глоток чего-то освежающего, Люциус вдыхает его глубоко, и на несколько секунд вяжущая пустота внутри заполняется, и как будто отпускает немного – ну потому что разве может произойти что-то дурное в такое не по-январски теплое утро, когда снег мягкими крупными хлопьями падает на ладони? Такие утра – для чая с печеньем, а не для плохих вестей.

Путь до ворот они преодолевают так же молча, только один раз Люциус, бросив взгляд в сторону поля для квиддича, начинает:

- У меня игра завтра… - и тут же замолкает, поймав взгляд отца.

Они выходят за ворота, проваливаясь в снег по щиколотку – сколько же его намело за ночь. Не идут далеко – отсюда уже можно трансгрессировать, и Люциуса не надо ничему учить, он с раннего детства знаком с парной трансгрессией. Он вкладывает свою холодную руку в теплую ладонь отца, сжимает сильно и зажмуривается, представляя перед собой изящные башни Малфой-мэнора.

Когда он открывает глаза, перед ним уже витиеватые тяжелые ворота, за которыми начинается расчищенная от снега дорога к дверям его дома. Сердце в груди колотится глухо и как-то слишком часто – то ли из-за трансгрессии, то ли из-за близости ответов, которые ему не хочется знать. Он не ждет, что отец будет говорить с ним прямо здесь, поэтому идет к дому, на ходу считая поблескивающие в лучах мутного зимнего света окна Малфой-мэнора – если успею сосчитать их все, ничего плохого не случится…

В самое последнее мгновение перед дверью он вдруг понимает, что ему не хочется входить внутрь, но все равно переступает порог. И первое, что замечает – тишина. Но не такая, которая дарит спокойствие и умиротворение, нет, это неправильная тишина, плохая, она накрывает, словно тяжелое пыльное одеяло, не пропускающее воздух. А еще она оглушает, как будто шпарит под двести децибел, и хочется зажать руками уши.

Люциуса снова затапливает страх – он сдерживал его все это время, а теперь он срывается с поводка и бежит по венам вместе с кровью, и сердце, подгоняемое им, стучит, стучит, как бешеное.

- Что случилось? – голос на фоне всего этого бесшумного шума звучит неестественно тихо, глухо, как будто он правда накрылся одеялом с головой. Они еще даже не вышли из холла, но какая разница, отец ведь сказал – «дома», и вот они дома. Только почему-то очень хочется вернуться назад – к завтраку и контрольной по чарам.


[AVA]http://s013.radikal.ru/i323/1712/7c/54fe0d23ed6b.jpg[/AVA]

[SGN]

— Давай-ка я тебе кое-что объясню. Нельзя портить отношения со сверхбогатыми людьми: они как дети с пулемётами.

Боже, сделай меня целомудренным... Но еще не сейчас.

http://s018.radikal.ru/i510/1712/19/1cbeba640dbf.gif

[/SGN]

Отредактировано Lucius Malfoy (2017-12-17 18:22:21)

+2

4

   Абраксас частенько замечал, что его сын будто бы интуитивно чувствовал ситуацию и ее настроение. Мальчик мог капризничать и спорить (по мере взросления такое случалось все реже и реже), когда на то было время и когда общество это позволяло. А мог и не сказать ни слова, просто подчинившись тому, что говорят взрослые. Сейчас был как раз второй случай – хватило буквально зрительного контакта, чтобы ребенок даже не посмотрел на парня (кажется, это был отпрыск Гойла-старшего), который собирался сообщить наследнику Малфоев последние и, увы, печальные новости, а просто пошел собирать свои вещи.
   Как только Люциус захлопнул дверь своей спальни, в гостиной Слизерина воцарилась абсолютная тишина. Дети застыли на своих местах, словно стоит им пошевелиться или издать хоть звук и Абраксас кинет в них одно из непростительных прямо в лоб. Такая обстановка могла бы заставить чувствовать себя неловко или неудобно, если бы это был один из рядовых будней, но не сейчас… Сейчас аристократа не волновал никто, кроме него самого и его собственного отпрыска. Последний, к слову, уже через пару минут вернулся в гостиную. На лице подростка читалось легкое (ну, или не очень легкое) недоумение из-за всего происходящего. Светлые глаза внимательно изучали лицо родителя, но, по всей видимости, не особенно находили за что можно зацепиться. По крайней мере, Ксас был абсолютно уверен, что уж он-то своим видом не выдаст ни одну новость, хорошую или не очень. Благо практики в подобных делах в жизни у мужчины было предостаточно.
   Блондин лишь провел ладонью по плечу своего первенца, будто бы смахивая несуществующую пылинку, тем самым проверяя, зимняя ли на мальчике мантия или нет. Утрата утратой, а терять голову и позволять наследнику простыть – чистой воды безответственность. К счастью, Люциус не страдал слабоумием или рассеянностью, а потому оделся, так сказать, соответственно зимней стуже за окном.
   - Отлично, - прокомментировал маг все происходящее, - всем хорошего дня, - и поспешил убраться из «дома восковых фигур», в полной уверенности, что Люциус последует за ним.
   Покинув серебристо-зеленую обитель Слизерина, лорд готов был сделать что угодно, лишь бы дорога к главным воротам Хогвартса никогда не кончалась. Однако время имеет свойство ускоряться, когда ты больше всего хочешь, чтобы оно остановилось. Утопия: стрелки всех часов мира застыли, давая тебе возможность сделать перерыв в своей насыщенной событиями жизни. Жаль так не бывает в реальности. Коридоры подземелий, а также винтовая лестница, ведущая в Виадук, большой навесной мост над отвесными шотландскими скалами, главный двор и еще один мост, ведущий уже на опушку Запретного леса, ну, или к совятне, пролетели незаметно, словно и не было их, несмотря на то, что территория школы была очень обширной, и путь этот занял не менее двадцати (для кого-то долгих, но не для Абраксаса) минут.
   И вот они двое уже на финишной прямой: видны огромные кованные открытые ворота, за которыми можно совершить парную аппарацию. Люциус говорит что-то про то, что у него завтра игра, а Ксасу хочется остановиться, вскинуть голову вверх, навстречу этим мягким, пушистым и очень красивым снежинкам, и просто рассмеяться… коротко так, невесело. И, может быть, все проблемы бы мигом исчезли, ребенку не надо было бы сообщать, что его матери больше нет, и тот мог бы вернуться к школьной жизни, к игре, к веселым трапезам в Большом Зале и порой очень даже увлекательным учебным занятиям. Жаль не судьба… И именно жалость проскользнула во взгляде Малфоя-старшего, которым он щедро одарил своего ребенка, а тот, в свою очередь, затих. Поверь, сынок, уже через час тебя не будет волновать никакая игра…
   Мысли свои мистер Малфой не озвучил, лишь преодолел защиту школы и протянул мальчику руку. Пальцы наследника оказались неестественно холодными, и только сейчас волшебник подумал о том, что стоило бы напомнить подростку о перчатках, вероятнее всего, забытых мальчишкой в школе. Впрочем, и сам мужчина не особенно любил эту часть своего гардероба, частенько ею пренебрегая. Сегодняшний день не был исключением. Парная аппарация не была для ребенка, выросшего в семье магов, чем-то необычным или новым, поэтому Ксас трансгрессировал без предупреждения. Люциус, как обычно, был готов к перемещению, об этом говорило то, что, оказавшись на месте, он не пошатнулся, не упал, его не мутило, в общем, все было в порядке. Тем не менее, аристократ, все равно, беглым взглядом оценил состояние юноши, после чего накинул на него беспалочковое легкое согревающее, коснувшись спины блондина в области лопаток. Заклинание не должно было продержаться долго – максимум 10-15 минут. Собственно, этого было более чем достаточно, чтобы дойти до дома.
   Уже в холле огромного поместья новоиспеченного вдовца настиг вопрос, от которого хотелось убежать, закрыться в своем кабинете и не выходить оттуда. «Что случилось?» - всего два слова, готовые поставить кого угодно в тупик. Что будет лучше? Сказать мальчишке о смерти его матери вот так сразу, с порога? Или, может, пойти позавтракать с ним в столовой и сказать об этом как об очередной новости сегодняшнего дня, со словами: «Посмотри-ка что пишет Ежедневный Пророк»? А, может, вообще, сообщить об этом только вечером? Или просто отвести в подземелье, к родовому камню, где несколько целителей приводят труп ведьмы в порядок и готовят его к похоронам? Вероятно, ничто из вышесказанного не подходило для нынешнего случая, а Абраксас, всегда любивший минимизировать трату нервных клеток, как своих, так и всех окружающих его людей, не мог придумать выход из этой ситуации.
   - Кое-что случилось, - произнес британец, подходя к парню, помогая ему избавиться от верхней одежды, будто тот сам не мог с ней справиться. – Кое-что серьезное, Люциус. Идем…
   Мужчина не хотел сообщать такие новости ни в холле, ни в столовой, ни в спальне, ни даже в своем кабинете. Он искал такое место, которое более всего бы успокаивало своей обстановкой – именно успокоить своего сына аристократу сейчас хотелось больше всего, даже, несмотря на то, что тот еще ничего не знал. Они миновали один коридор, второй, третий… Где-то на стене в своей раме молча давилась слезами мать самого Абраксаса, благо, хоть не издавала ни звука. Но все это неимоверно давило…
   Он остановился у самой малой из гостиных Малфой-Мэнора, но самой уютной из них. Сюда не водили гостей, она была только для семьи, только для самых родных и близких. Стены теплого цвета, большие окна, камин и пушистый светлый ковер у него, диван и пара кресел, книжный шкаф и венец всего – красивый рояль. Вот и вся обстановка. Именно здесь, когда Люциус был маленький, Ксас вечерами читал ему сказки. Это было хорошее время…
   - Присядь, сынок, - собраться с мыслями было сложно, а потому, когда сын опустился в уютное кресло, Малфой-старший отошел к окну, не желая видеть, как он своими же словами разрушит конкретную такую часть жизни своего ребенка. – Ты знаешь, что твоя мать в последнее время была невероятно слаба… - а снег, как назло, все валил и валил, устилая землю белым, плотным одеялом. То было невероятно красивое зрелище, если бы не обстоятельства. – Вчера ее не стало, Люциус. Твоей мамы больше нет.
   Вот и все. К этим новостям нельзя добавить что-то из серии: «…но не волнуйся, все будет в порядке» или «…не переживай очень сильно, это пройдет» или «…все наладится, сынок, не расстраивайся». Нет. Тут больше нечего сказать. Только ждать реакции и надеяться на то, что это не сломает мальчика, что очень вероятно, ведь кто может быть в жизни ближе, чем родители…
[icon]http://funkyimg.com/i/2JxTA.gif[/icon]

+2

5

В Малфой-мэноре редко бывало шумно. Только в те дни, когда они принимали у себя гостей, но и тогда людской гомон был мягким, уважительным и скрадывался толстыми стенами, не выходя за пределы первого этажа. Этот дом привык к медленному, размеренному течению – он был таким вчера, на прошлой неделе и три столетия назад. И Люциус не сразу понимает, что же не так с этой тишиной сегодня, почему она так давит и взвинчивает. Он невольно участвует в этом глобальном безмолвии, молча идет рядом с отцом, не слыша даже собственных шагов. Ничего вообще не слыша. «Портреты», - думает он и скользит взглядом по веренице полотен в тяжелых рамах. Ни одного шороха с их стороны, ни одного «добрый день, Люциус», «рады тебя видеть, Люциус». Застыли, как маггловские рисунки, не лица, а нечитаемые белые маски. Малфою это не нравится, он отворачивается и больше не смотрит на них, смотрит только перед собой. Он вдруг понимает, что до сих пор не видел ни одного домовика. Им, конечно, по природе положено быть незаметными, и не то чтобы Люциус не ценил эту их особенность, но в дверях кто-то должен был их встретить – чтобы взять верхнюю одежду. И где мама? Она вообще в курсе, что отец забрал его из школы? Судя по тому, что она не ждала его в холле или гостиной, очевидно, нет. Да что же такое происходит?

Люциус пытается думать, но тяжелое молчание отца и это его «кое-что случилось» очень мешает. Мысли, какие-то обрывочные и совершенно не связанные между собой, скачут в голове, напрыгивают одна на другую и, переплетаясь, превращаются во что-то гротескное. Единственное, что он может сказать наверняка: его французских тетушек в доме все же нет, в противном случае он бы услышал их еще от ворот. Он не понимает даже того, куда они с отцом идут, и только это мешает ему побежать вперед и найти, наконец, все ответы, которые маячат где-то в конце пути. Он не уверен, что хочет их знать, но раз выбора нет, то лучше уж побыстрее, потому что это спокойствие, эта невозмутимость и выдержка – всегда и во всем – тянут нервы похлеще любых слов.

Люциус вынужденно подстраивается под шаги отца, и когда они минуют третий коридор, уже знает, куда они направляются. Малая гостиная – одно из самых его любимых мест в доме. Что отец собирается там ему показать? Малфой заходит и тут же осматривается по сторонам, словно ожидает, что объяснения будут разбросаны по полу, как конфетти. И ему совсем не хочется садиться, его сдержанность сейчас – это воздушный шар, в который вгоняют иглы одну за другой, и совершенно невозможно объяснить, как он до сих пор не лопнул. Но он подчиняется незамедлительно – так же, как сделал в школе, опускается в мягкое кресло, но не откидывается на спинку, сидит ровно, уверенный, что готов ко всему: что бы ни сказал ему сейчас отец, он уже придумал с десяток вариантов похуже. Но они стираются в его сознании, как только он слышит...

Люциус молчит какое-то время, не сдвигается ни на миллиметр и даже дышать, кажется, забывает – сам сейчас похожий на застывший маггловский портрет. Слова отца - как камень, брошенный и подкатившийся ему прямо под ноги, а он все смотрит на него и не желает поднимать. И понимать тоже – не желает. Потому что если отец думает, что такое можно уложить в голове, он ошибается – у Люциуса там нет полочки «твоя мать умерла». Больше всего это похоже на дурацкий розыгрыш, проблема только в том, что слово «розыгрыш» никак не вписывается в жизненные устои Малфоя-старшего, равно как и слово «дурацкий». Но Люциус уверен, что эту проблему можно обойти. Нельзя не обойти. Потому что, ну… он хоть сам-то себя слышит?

- Я тебе не верю, - говорит Люциус ровно, и даже голос не дрогнул, а воздушный шарик внутри все-таки не лопается, он просто как-то сдувается – бесшумно и безболезненно, ничего не оставляя на своем месте. И ему кажется, что он видит себя со стороны – сидящего на самом краю и вцепившегося в мягкие поручни с такой силой, как будто они – единственное, что помогает ему не соскользнуть с кресла. Бред какой-то. Вся эта ситуация.

Он встает, ноги, как деревянные, гнутся с трудом. Не смотрит больше на отца и идет быстрым широким шагом – даже не осознает, что хочет поскорее сбежать, чтобы тот не успел еще что-нибудь добавить. Он знает, точно знает, что если хоть немного копнет там, куда он несколько секунд назад запрятал свою логику, то обнаружит, что у отца не было ни единой объяснимой причины врать ему о таких вещах. Но он боится этого знания, сторонится его всеми возможными способами, и на это сейчас уходят все его душевные силы.

Он преодолевает те же коридоры в обратном направлении, поднимается по лестнице – почти взлетает, на самом деле, хотя ему кажется, что его походка вполне себе твердая и спокойная. Чуть не запинается за домовика – ну хоть эти на месте, возвращаемся к стабильности – и толкает дверь в материнскую комнату.

Внутри пусто. И холодно, потому что все окна открыты, а неразожженный камин темнеет безжизненным пятном. Люциус замирает у входа, тупо смотрит на этот камин несколько секунд, думая, что домовики совсем обленились, и наконец входит внутрь. Он делает несколько шагов – осторожных, как будто боится кого-то разбудить, и сердце пропускает удар. Его пугают не распахнутые в конце января окна, не пустой камин и даже не то, что в комнате никого нет. Его пугает неестественная, возведенная в абсолют, стерильная  чистота. Он не чувствует привычный аромат ее духов – лишь тонкий, едва уловимый запах какого-то зелья, не видит брошенной на кровати книги, на столике нет блюда с ее любимым розовым виноградом. Ничего нет – все выскоблено, вычищено и обезличено. Как будто он ошибся дверью и зашел в гостевую спальню, где никто не живет.

За спиной раздается чуть слышный шорох, и Люциус, явственно вздрогнув, оборачивается. На какое-то мгновение в нем мелькает надежда, что сейчас он увидит свою мать, которая чудесным образом объяснит весь этот абсурд. Хотя ему и объяснений, в общем-то, не надо. Но в дверях стоит отец, и Люциус вдруг совершенно не к месту осознает, что не постучал в дверь, когда входил в эту комнату минуту назад. Почему он не постучал?

- Она прислала мне письмо во вторник, - Люциус старается не думать о том, что так и не ответил, как-то не нашлось времени, собирался завтра написать или даже в воскресенье, потому что завтра игра. – Если бы что-то было не так, она бы… - Он обрывает себя, горло противно пощипывает, и надо сделать пару вдохов, чтобы голос не дрожал. И это скорее нервное, потому что он до сих пор не верит по-настоящему, пытаясь найти золотую середину между «папа не стал бы о таком врать» и «это не может быть правдой».

Он, даже не осознавая, опускается на край ее кровати. Ужасно хочется занять чем-то руки, потому что пальцы дрожат и ему кажется, что это заметно. Нужно что-то спросить, наверное, «как?» - он не представляет, что можно на это ответить, нет, она, конечно, иногда жаловалась на головную боль, но это же просто головная боль, очнитесь. Или «когда?» - неужели об этом уже написали в газетах, или с чем к нему так спешил Гойл тогда? Но Люциус выбирает третий вопрос.

- Где она? Дома? Я хочу ее увидеть, - нет, не хочет, потому что это какая-то чушь. Никогда еще он не испытывал настолько явного чувства нереальности происходящего. Он не может осознать необратимости того, что случилось – как в детстве, когда они играли в дуэли с ветками вместо волшебных палочек и он «умирал». Но это не мешало ему есть вишневый пирог через полчаса.

[AVA]http://s013.radikal.ru/i323/1712/7c/54fe0d23ed6b.jpg[/AVA]

[SGN]

— Давай-ка я тебе кое-что объясню. Нельзя портить отношения со сверхбогатыми людьми: они как дети с пулемётами.

Боже, сделай меня целомудренным... Но еще не сейчас.

http://s018.radikal.ru/i510/1712/19/1cbeba640dbf.gif

[/SGN]

Отредактировано Lucius Malfoy (2018-01-05 18:48:39)

+2

6

   Честно говоря, Абраксас не знал, какой реакции стоит ожидать от своего ребенка, услышавшего такое известие. Несмотря на то, что мужчина и сам потерял мать довольно рано, он не помнил практически ничего, что происходило в то время. Детская нервная система – довольно сложная штука, которая успешно блокирует негативные события в короткой и пока еще не готовой к серьезному стрессу жизни. Он помнил лишь бледное лицо своего отца, гроб из темного дерева и табличку в семейном склепе, где навсегда высечены на камне годы жизни некогда миссис Малфой. Они и сейчас в том же виде, в котором были тогда. И через сотню лет, скорее всего, останутся неизменны.
   Люциус молчал. Слишком долго, по мнению его отца. Такая плотная тишина, словно натянутая струна, которая вот-вот порвется, заставляла напрячься, в ожидании чего-то… неизвестно чего. За окном все также красиво кружил снег… одна снежинка, две, три. Ксас обернулся, не в силах больше ждать реакции своего первенца. Мальчик вцепился в подлокотники кресла, на котором сидел, так сильно, что его пальцы побелели. А потом выдал:
   — Я тебе не верю.
   Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Аристократ даже не нашел слов, которые можно было бы сказать в ответ на такое заявление. А мальчик, в свою очередь, не теряя времени, вскочил с места и побрел куда-то. Ксас не мог сейчас оставить подростка наедине с самим собой и горем, потому просто отправился следом. Идти пришлось быстро, так как ребенок почти бежал. Куда? Стало понятно, когда тот поднялся по лестнице и свернул в крыло, где располагались спальни. Ну, конечно. В спальню своей матери. Мужчина не знал, что Люциус ожидал там увидеть… или кого. Живую мать? Это вряд ли.
   Абраксас остановился в дверном проеме, прислонившись к нему плечом, наблюдая за мальчишкой. Тот словно застыл, разглядывая окружающую обстановку. В этой комнате теперь не было ничего, что напоминало бы о бывшей супруге. Новоиспеченный вдовец еще ночью приказал эльфам избавиться от всех личных вещей Амелии. Не выкинуть, нет, но хотя бы убрать с глаз долой, чтобы ничего не напоминало юному наследнику об усопшей. Это ему не нужно… Именно так считал лорд Малфой. Может, он ошибался? И было бы проще оставить все на месте? Прежняя обстановка, скорее всего, не так сильно сигнализировала бы о потере родного человека. С другой стороны, она же (обстановка) делала бы всю ситуацию еще более нереальной. Вещи есть, а человека нет.
   Маг вздохнул и скрестил руки на груди, даже не представляя насколько тяжело Люциусу осознать то, что произошло. Он готов был дать мальчику время, готов был сделать что угодно, лишь бы принятие произошедшего прошло у мальчишки просто и безболезненно. Но так не бывает. Ксас не помнил время, когда он потерял свою мать, но прекрасно помнил момент, когда ему сообщили о смерти его отца. Тогда казалось, что почву выбили из-под ног, что мир перевернулся, что все вокруг лгут. В то время он не бросился проверять комнаты Мэнора на наличие близкого родственника, но еще пару дней упрямо убеждал себя, что отец в порядке и он вернется. Ровно до тех пор, пока ему не доставили сильно израненное тело, в котором с трудом можно было узнать бывшего главу рода. Маглы и их бомбы, мантикора их раздери… На самом деле, Ксас до сих пор не мог понять, почему его отец отправился в маггловский Лондон во время бомбежки. Эту загадку отец унес с собой в могилу. Даже его портрет не мог сказать ничего более путного, чем то, что Абраксасу не нужно об этом знать. Что ж, блондин практически никогда не спорил со своим предком, не делал он этого и после его смерти.
   Люциус начинает говорить про письмо… Видно, что в его голове не укладываются свежие новости, и он цепляется за то, что было еще пару дней назад. Что было? Все было хорошо. Малфой-старший опускается на кровать рядом со своим наследником и приобнимает его за плечи, а тот словно не замечает этого, продолжая говорить что-то о том, что Амелия бы… наверное, написала о своем недомогании. Абраксас едва заметно усмехается на такое заявление. Мать его сына никогда не заикнулась бы своему любимому и единственному отпрыску о том, что ее что-то беспокоит. Удручает то, что и своему мужу она не сказала ни слова. Возможно, не будь она так упряма, ей можно было бы помочь, предоставив своевременную медицинскую помощь. Но кто же знал… В последнее время, Ксас был больше занят работой, чем наблюдениями за вечно обиженной на него женушкой.
   - Может, она и сама не знала, Люциус. Так бывает. Люди уходят незаметно, даже во сне, и, кажется, никаких предпосылок к этому не было. Но это жизнь. Все мы рано или поздно уйдем в мир иной. – Далеко не утешительные слова срываются с языка, но и сказать-то больше нечего. Мальчишка должен принять то, что случилось. Возможно, на это понадобится пара дней, возможно, неделя, возможно, месяц или год. Но однажды это произойдет и дышать станет проще, на грудную клетку перестанет давить тяжесть утраты, а об ушедшей останутся только хорошие воспоминания.
   А вот желание наследника увидеть тело матери – вовсе не радует его отца. Мужчина прекрасно понимает, что Люциус еще не готов к этому, а доводить ребенка до нервного срыва – последнее, что сейчас нужно.
   - Нет, сынок. Ты увидишь свою мать в день похорон, ни раньше, ни позже. Сейчас над ее телом работают целители, и ты будешь им только мешать.
   Отказ звучит твердо и уверенно, лишь пальцы на плече наследника сжимаются чуть крепче, чем это, в принципе, нужно, словно в попытке удержать его на месте.
[icon]http://funkyimg.com/i/2JxTA.gif[/icon]

+2

7

С временем творится что-то непонятное. Еще совсем недавно оно летело со скоростью снитча над полем: закрываешь глаза вечером в понедельник, открываешь – уже пятница, и куда только неделя делась, с ума сойти, даже не вспомнить, чем занимался. Сейчас же оно ползет медленно, как ленивый жук по стене – сбить бы его каким-нибудь заклинанием, чтобы не тянул нервы своим бесполезным копошением, вот только ему такое колдовство не по силам. И самое странное заключается в том, что Люциус понятия не имеет, хорошо это или плохо. Он боится дня похорон до дрожи – его насквозь прошивает ознобом каждый раз, когда он старается-не-думать, но это ожидание… Ожидание лишает его жалких остатков мужества, которое он потерял в пустой материнской комнате. Хуже всего по ночам. Люциус и предположить не мог, какие же они на самом деле длинные: бесконечные минуты, бесконечные часы, и даже сердце в груди, кажется, бьется реже. А мысли в голове – вязкая сумбурная каша, которую он не стал бы есть, даже если бы умирал от голода.

Он не спит уже третью ночь. Днем – хоть спички в глаза вставляй, всё вокруг, как в тумане, один раз даже умудрился задремать с чашкой чая в руке. Но стоит остаться одному, стоит опуститься на мягкую подушку – конец. Его тут же охватывает смутная, изматывающая тревожность, хотя казалось бы – теперь-то чего уж волноваться. Но он ворочается, ворочается, стараясь не глядеть на часы, потому что стрелки на них забыли, что надо двигаться; он то забирается под одеяло с головой, то скидывает его полностью, подходит к окну и всматривается в мерное кружение снежинок – ему кажется, не меньше часа, а на самом деле лишь несколько минут. Под утро, правда, погружается в какое-то странное полусонное состояние на пару часов, а потом, когда встает, не узнает свое отражение: лицо такое бледное, что по нему можно подбирать тон салфеток для праздничного ужина, а под глазами – глубокие нездоровые тени. Волшебное зеркало, обычно говорящее что-то вроде «прекрасно выглядите, мистер Малфой!», в последние дни вежливо молчит. Люциусу на это абсолютно плевать.

Ему вообще плевать довольно на многое, хотя он не может не замечать, что вокруг происходят некоторые аномалии. Например, ему теперь прислуживает личный домовик отца – самый старый и самый опытный эльф в доме. И, судя по количеству его любимых кексов, которые тот ему подсовывает, запрет на сладкое до обеда тоже отменен. Странности происходят и с ним самим. Иногда ему нестерпимо не хочется никого видеть – он вспоминает про свои детские потайные места и может просидеть там в одиночестве несколько часов. А иногда – не в пример чаще – ему жизненно необходимо присутствие кого-то близкого, и тогда он приходит в кабинет отца, у которого есть работа даже в такие дни, и просто молча сидит на небольшом узком диване. Держит книгу в руках – чтобы не смущать отца бездельем, но глаза снова и снова скользят по одним и тем же строчкам, которые он не смог бы пересказать, если бы его вдруг попросили. Никак не получается сосредоточиться.

Церемонию прощания планировали назначить на воскресенье, но пришлось перенести еще на день, потому что не все французские родственники матушки успели прибыть. Ее любимые кузины, впрочем, явились в субботу утром и за два дня успели затопить слезами не меньше половины дома. Хуже всех была тетушка Шанталь, которая почему-то предпочитала изливать свои бурные страдания на плече у Люциуса. Может, отчасти еще и поэтому он так подолгу скрывался в отцовском кабинете.

Больше всего в предстоящих похоронах Люциус почему-то боялся соболезнований. Ему уже пару раз доводилось бывать на таких мероприятиях, и он знал, что принято говорить: «сочувствую вашей утрате», « вы так хорошо держитесь», «она сейчас в лучшем мире» и все в таком духе. А вот что на это отвечать – он совершенно не представлял. Просто как-то не думал, что окажется по другую сторону. Что вообще на это можно сказать? «Да, мне тоже жаль, что она умерла, что письма больше не будут пахнуть ее духами, что больше не надо выбирать подарки на ее день рождения, что больше не будет «ты поел, милый?». Но спасибо, что пришли». Бред какой-то.

Но отец его выручает и здесь. Люциус не знает, сделал ли тот что-то ради этого или все само так сложилось, но его словно не замечают. Лишь изредка чья-то рука скользнет по его плечу или растреплет светлые волосы, и он впервые так благодарен за то, что можно просто молчать. Абраксас Малфой принимает на себя удар, и Люциус даже пробует считать, но сбивается на сорок третьем «соболезную». Самым скупым на выражение эмоций оказывается его двоюродный дед Гюстав Розье. Люциус краем уха слышал сплетню, что между ним и отцом произошла небольшая ссора: якобы он пытался настоять, чтобы Амелия покоилась во Франции, в семейном склепе, но отец ответил ему твердым отказом. Она Малфой и останется с Малфоями. Если это правда, Люциус благодарен ему и за это.

Самым страшным во всей церемонии оказываются тридцать секунд, на которые Люциусу приходится приблизиться к матери. Он видит ее впервые после рождественских каникул, и она, наверное, почти не изменилась: все такая же красивая, с аккуратной прической и легким запахом жасмина. Разница лишь в том, что она больше не дышит. И лицо застывшее – не его мать, восковая копия с ее любимыми цветами в волосах. Люциусу настолько жутко, что он не может отвести взгляд, и смотрит, смотрит, пока тяжелая рука не ложится на его плечо, и он, не думая, идет туда, куда его ведут. И ничего перед собой не видит – споткнулся бы, наверное, если бы отец не направлял его.

Большинство гостей покидают поместье почти сразу после того, как закрывается тяжелая дверь семейного склепа Малфоев, и только французские родственники остаются до утра. И именно они виноваты в двух неприятных инцидентах, произошедших тем же вечером. Первый при внешней своей невинности возмутил Люциуса до глубины души. Одна из его теток – Валери – зашла в его комнату и сунула в его руку письмо. Для его отца. И все бы ничего, но Валери была печально известна своими перманентными поисками второго мужа. Она - в общем-то красивая, хоть и чересчур пахнущая духами женщина - стала вдовой в свои тридцать пять, и с тех пор каждый мужчина, не имеющий кольца на пальце, являлся для нее объектом пристального внимания. Во время всех своих предыдущих визитов она была почетным членом клуба «нам не нравится этот холодный англичанин», но в этот раз – Люциус не мог не заметить этого даже через призму своего горя – что-то изменилось. И теперь вот это письмо. Они его совсем что ли за малолетнего идиота принимают? Ему скоро четырнадцать, и он не слепой. И почему не передала сама? Постеснялась или решила, что если роль совы исполнит он, это будет выглядеть как его одобрение? Первым желанием Люциуса было выбросить письмо в камин. Вторым – сначала прочитать и только потом выбросить. Но в итоге воспитание все-таки взяло свое, и он засунул письмо в карман. Передаст, чего уж там. Может, даже полюбуется, как отец выставит ее из дома.

Второе происшествие было, мягко говоря, отвратительным. Люциус наорал на свою тетку Шанталь. Еще и при Гюставе Розье, который и без того довольно прохладно относился к их семье. Он понятия не имел, как это случилось, его такому никогда не учили, он вообще крайне редко повышал голос, а тут… Он ведь даже не собирался их подслушивать, просто прятался ото всех в библиотеке, когда они явились. И пока Гюстав небрежно листал их бесценные книги, Шанталь, не замолкая, все говорила и говорила о том, что – совершенно очевидно: Абраксасу плевать на смерть своей жены, он вообще ее никогда не любил и, наверное, даже рад, что… Люциус много чего ей наговорил, а потом, не дожидаясь реакции, вылетел из библиотеки. Несмотря на то, что он считал себя на сто процентов правым, ему почти сразу стало дико стыдно за свое поведение. Отец никогда бы так не поступил, ни за что не сорвался бы – воспитание бы не позволило. Нужно быть выше, как-то так.

И вот теперь Люциус уже минут тридцать сидел в кабинете отца. Сидел молча, даже не удосужился взять книгу – просто смотрел на темное пятно окна. Вид задумчивый, но на деле в голове почти пусто, он и так безмерно устал, а на мысли в последнее время уходит слишком много душевных сил. Отец, как ему кажется, тоже пытается просто отдохнуть – вряд ли ему придет в голову работать в такой день, скорее всего тоже прячется ото всех: как показала практика, его кабинет – единственная пока еще свободная от захватчиков территория.

Наконец, спустя еще полчаса, Люциус поднимается на ноги, подходит к столу и кладет перед отцом запечатанный конверт из плотного пергамента.

- Тетя Валери просила тебе передать, - говорит он бесцветно, возвращается на свой диван и смотрит на отца – может показаться, что равнодушно, но на самом деле он внимательно следит за его реакцией. А затем все-таки решается снова подать голос.

- Я накричал на тетю Шанталь. Назвал ее тупой коровой – по-французски, чтобы она поняла. Можно я не буду перед ней извиняться?

Она ведь действительно тупая корова – как можно всерьез думать, что отцу все равно? Может, и ему тогда все равно? Он ведь тоже не рыдает без остановки, как она. Что, если ты не демонстрируешь свои чувства, значит, они не настоящие? Всё ведь как раз наоборот. Знала бы она, насколько он… Впрочем, зачем ей знать.

[AVA]http://s013.radikal.ru/i323/1712/7c/54fe0d23ed6b.jpg[/AVA]

[SGN]

— Давай-ка я тебе кое-что объясню. Нельзя портить отношения со сверхбогатыми людьми: они как дети с пулемётами.

Боже, сделай меня целомудренным... Но еще не сейчас.

http://s018.radikal.ru/i510/1712/19/1cbeba640dbf.gif

[/SGN]

Отредактировано Lucius Malfoy (2018-02-10 16:54:39)

+2

8

   Сотни лживых сожалений, столько же рукопожатий и во много раз больше взглядов, наполненных жалостью, - вот что испытал на себе сегодня новоиспеченный вдовец, тысячу раз успевший пожалеть, что устроил шикарную погребальную церемонию со множеством гостей, вместо тихого семейного прощания. Впрочем, выбора особого не было: Розье – родственники со стороны Амелии – никогда не простили бы Малфоям тихие проводы их любимой дочери и сестры, а устраивать склоки у смертного одра своей жены, Ксас не собирался. Это было бы низко с его стороны и крайне неуважительно не только по отношению к своей семье, но и ко всем собравшимся. Вернувшись в свой кабинет, когда большинство гостей уже разошлись по домам, лорд чувствовал себя выпотрошенным, опустошенным и уставшим. Он словно не был самим собой, наблюдая за своими действиями, казалось, доведенными до автоматизма, откуда-то со стороны. Аристократ до сих пор не мог поверить в то, что произошло, хотя пару дней назад он мог бы убедить кого угодно и себя в том числе, что принял эту новость, понял ее и смирился с ней. Однако стоя у гроба из темного дерева и глядя на застывшее в вечности спокойное выражение лица своей супруги, мужчине хотелось встряхнуть ее за плечи, наорать, чтобы не смела так пугать их сына, а потом не разговаривать с ней месяцами, чтобы Элли поняла свою ошибку. Но в тот момент он лишь положил руку на плечо своего ребенка и поспешил увести мальчика от столь ужасающего зрелища. Все происходящее в тот момент казалось нереальным и даже после того, как мистер Малфой своими руками водрузил табличку с датами рождения и смерти почившей, он еще не до конца осознал, что все кончено.
   Брак четы Малфой сложно назвать идеальным: супруги не особенно понимали и не ценили чувства друг друга. Амелия предпочитала критику попыткам понять супруга, а он отвечал ей безразличием, которое ее убивало. Тем не менее, Абраксас был уверен, что в глубине души она – пускай даже ее портрет никогда не признается в этом – любила его, как и он ее. У них есть сын – наследник и гордость семьи. Вот кого в этой ситуации было жаль больше всего. Подросток не должен был хоронить свою мать так рано… Мне нужно выпить. Это желание появилось у мага еще с утра, когда гости только-только начали подтягиваться в сад поместья Малфоев, но тогда глава рода не мог позволить себе подобную слабость и заявиться на проводы жены в нетрезвом состоянии. Зато он мог позволить это себе сейчас: подрагивающими пальцами он надавил на определенное место на деревянной панели, за которой находился бар и сейф, и она (панель) сдвинулась  в сторону. Плеснув себе янтарной жидкости в бокал, Абраксас тут же опрокинул содержимое в себя, чувствуя как огневиски жжет его горло и сжимая свободную руку в кулак.
   Абраксас злился. На себя за то, что не заметил ухудшения состояния своей благоверной; за то, что не обратил внимание на волнующихся домовиков в день ее смерти; за то, что был слишком горд, чтобы интересоваться каждый день состоянием той, с кем он был связан самыми святыми узами, кого принял в род и о ком не смог позаботиться. Он злился и на почившую супругу, оказавшуюся слишком упрямой в порывах донести свою правоту и загнавшей себя сомнениями в могилу. На Гюстава Розье, который изрядно потрепал Ксасу нервы со своим дурацким желанием похоронить Амелию там, где она родилась. Нет, это каким надо быть наглецом, чтобы предлагать подобное! Мой отец стер бы его в порошок за одно только упоминание, что один из Малфоев посмертно покинет территорию менора… Жаль и отца уже давно нет рядом. Глубокий вдох и долгий выдох помогли избавиться от пощипывающей переносицы и готовых стать мокрыми глаз, только гулко колотящееся а ребра сердце свидетельствовало о переживаниях и испытываемых эмоциях.
   Наполнив свой бокал виски в три раза больше, чем это было положено в приличном обществе, проще говоря, до самых краев, Ксас опустился в кресло у камина, а тот, видимо, повинуясь велению домовиков, тут же вспыхнул ярким пламенем, даря комнате теплые оттенки огня и уют. Уже через пару часов, когда за окнами была почти ночь, лорд Малфой был чертовски пьян, опустошив не один и не два вот таких вот неприлично наполненных стакана. Он сидел за своим столом и пересматривал семейные фото, когда Люциус просочился в кабинет. Мальчик поступал так довольно часто в последние дни, а потому его отец не стал спрашивать в чем дело – что тут непонятного. Ему и самому иногда было необходимо присутствие того, кто поймет без всяких слов, нужна была этакая молчаливая поддержка, самая настоящая из всех, которые только возможны. И Абраксас рассчитывал обеспечить такую поддержку для своего наследника, хотя последнему, вероятно, полезно было бы выговориться, жаль только Малфои не те люди, которые привыкли делиться чувствами.
   Отец и сын просидели в полной тишине около получаса: Люциус не перелистнув ни одной страницы своей книги, Абраксас – альбома. И оба знали об этом, прислушиваясь друг к другу и время от времени встречаясь взглядом. Тем не менее, молчание не было каким-то тяжелым, гнетущим, как это бывает в обществе тех, кому не особо доверяешь или кого не очень хорошо знаешь. Однако молчаливые посиделки не закончились так, как это случалось обычно: Малфой-младший не вышел за дверь также тихо, как и зашел, а передал какое-то письмо, после явно наблюдая за реакцией своего отца на него. Вдовец не видел причин не открыть послание при своем ребенке, а потому распечатал письмо, пробежался по строчкам глазами и смял бумагу в кулаке, превращая ее в клочок мусора; он, кстати, точным движением был отправлен в камин.
   Да как она смеет даже подходить к моему сыну с подобными передачками в такие дни? Выставил бы за дверь всех этих «родственничков» прямо сейчас… Хорошо, что они уезжают уже утром. Таких гостей в своем доме еще один день, я бы не выдержал.
   Размышления о том, какой паскудой оказалась Валери, прервал вопрос сына, вызвавший у Абраксаса чуть заметную ухмылку. Он и представить себе не мог, что должна была учудить Шанталь, чтобы Люциус сорвался на оскорбления, ведь это было совсем не характерно для мальчика. Тем не менее, аристократ не собирался ругать своего наследника и уж, тем более, заставлять извиняться. Поднявшись из-за стола, он подошел к дивану, на котором устроился Люциус, и присел рядом с мальчиком, обнимая его за плечи одной рукой.
   Возможно, Ксас был слишком пьян в этот момент, но он даже не хотел разбираться, что произошло. Его больше интересовало благополучие его ребенка, чем чувства какой-то француженки, которая ни во что не ставила мужа ее кузины все то время, что он был с ней знаком. Может быть, он извинится перед ней завтра, а, может, и нет. Может, он вообще не вспомнит о том, что его сын что-то натворил. Нет, Абраксас Малфой не страдал забывчивостью и не опьянел до беспамятства, но умел забывать то, что было ему невыгодно.
   - Тебе можно все, малыш, - проговорил маг, поцеловав свое чадо в макушку, а потом уткнувшись носом в его волосы, - тебе можно все.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

   Прошло всего пару дней после похорон Амелии Малфой, а жизнь уже, казалось, забыла о существовании этой леди. С работы передавали срочные бумаги, Министр и его заместитель аж дважды связывались с младшим советником через каминную сеть, говоря о том, что им, конечно, безумно жаль и это такая трагедия, но работа есть работа. Ксас пропадал в своем кабинете днями и ночами, несмотря на то, что выбил себе не оплачиваемый отпуск, чтобы побыть с сыном, оказать ему поддержку, выслушать все, что тот захочет сказать… если захочет, естественно. Но Люциус предпочитал проводить свое время либо наедине с самим собой, либо наедине с Иккингом – личным домовиком его отца. Эльф с самого рождения Люциуса находился рядом с ним, холя и лелея ребенка того, кому был по-настоящему предан, а потому Абраксас не волновался, что Люциус останется не услышан или его чувства будут не замечены в такой компании. Тем не менее, ощущение некоторой вины давило на мужчину и по вечерам, когда Малфою-младшему нужно было ложиться спать, Абраксас проводил с ним время, дожидаясь пока тот уснет.
   Домовики не единожды говорили, что их молодой хозяин мучается бессонницей, и Ксас уже был готов обратиться в Мунго или к семейному лечащему врачу, когда Иккинг посоветовал укладывать маленького лорда – именно так он любил называть наследника Малфоев – спать, как в детстве, когда тот боялся боггарта в шкафу, хотя там его не было. И это, на удивление, сработало: ребенок засыпал и не просыпался до самого утра. Пусть темные круги под глазами мальчика никуда не исчезли, а выглядеть он стал бодрее, по крайней мере, не клевал носом над кашей с утра. Сегодня же к чувству вины за свое отсутствие рядом днем, прибавилось то, что Абраксас не сможет быть с сыном и вечером…
   После завтрака, поднявшись в кабинет, лорд увидел на своем столе письмо, явно принятое кем-то из домовых эльфов. На плотном розовом пергаменте были строчки синего цвета. Если честно, маг не сразу понял, о чем речь, ведь он уже и думать забыл, что с кем-то встречался, что у него была любовница, которая, к слову, бросила его в день смерти супруги. Но писала именно она, говоря о том, что ее шантажирует кто-то, кто знал об их связи и требует с нее приличную сумму или она потеряет все, что имеет, а информация о любовниках будет пестреть во всех мало-мальски известных СМИ. Абраксас не мог не откликнуться, ведь если всплывет то, что он изменял супруге, когда та была на смертном одре – о какой репутации может в дальнейшем говорить их семья и он сам, в частности? Поэтому, отослав ответ со своим филином, назначая время встречи на сегодняшний вечер, Малфой-старший отправился искать сына, чтобы сообщить тому о своем отсутствии сегодня вечером.
   - Люциус, вот ты где! – Мальчик обнаружился в библиотеке за чтением какой-то книги. – Послушай, сегодня вечером и, возможно, ночью меня не будет. – Мужчина присел на соседнее кресло, заглядывая в светлые глаза подростка. – Ты будешь в порядке?
   На самом деле, ответ ребенка ничего бы не изменил, но блондин искренне верил, что сын воспримет его отсутствие нормально. Разрешение лорду не было нужно, он лишь хотел предупредить наследника, что сегодня с мыслями ему придется справляться самому.
[icon]http://funkyimg.com/i/2JxTA.gif[/icon]

+3

9

Люциус открывает заспанные глаза — из одной темноты в другую, глубоко вдыхает свежий, чуть морозный воздух — кто-то открывал окно недавно. Моргает часто, пытаясь приглядеться, различает пока только светлый квадрат окна — снег кружит за ним плотной завесой. Под одеялом тепло и уютно, сон не отпустил еще окончательно, и лучший вариант сейчас — снова провалиться обратно, до утра или, может, дольше. Люциус с удовольствием поспал бы пару дней подряд. Он лениво садится в кровати, чтобы расправить смятую простынь, и вдруг взгляд, уже почти привыкший к темноте, цепляется за неподвижный темный силуэт в углу. Люциус вздрагивает всем телом и инстинктивно подается назад, судорожно вцепившись в одеяло пальцами левой руки. Правой слепо шарит по прикроватной тумбочке, ища волшебную палочку. Тоже своего рода инстинкт. Самозащита. Как будто забыл, что находится в родном доме.

Люмос! — невербально, как только пальцы находят палочку. Ее кончик тут же вспыхивает мягким голубоватым светом. Единственное пока заклинание, которое Люциус способен выполнять без слов идеально, на автомате, не задумываясь. Отец научил его на летних каникулах. Есть еще Акцио, но с этим не всегда гладко.

Он направляет палочку в угол, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе живота, замирает, всматриваясь, и через секунду выдыхает — облегченно и раздраженно одновременно.

Иккинг! — на какое-то мгновение ему показалось, что это Добби, но у его личного домовика были зеленые глаза, а не ярко-синие. И он никогда не появлялся в его спальне без прямого приказа. — Ты чего здесь?

— Маленький лорд говорил во сне.

Малфою хочется возвести глаза к потолку. "Маленький лорд"... В детстве Люц всегда одергивал его: "Я не маленький, — говорил он. — И не лорд". "Конечно", — соглашался Иккинг, и на следующий день все повторялось. Когда Люциус понял, что это бесполезно, он перестал. Иккинг просто был уже слишком старым, чтобы переучиваться. Когда-то он называл маленьким лордом его отца, а до него — его деда, Лютера Малфоя. Иногда Люциусу казалось, что домовик просто путает его с кем-то из них. Сколько ему было?.. Он пересказывал наизусть легенды о первых Малфоях, ступивших на английскую землю вместе с Вильгельмом Завоевателем, еще его прадеду, кажется. Правда, тогда его голос был не таким скрипучим. Сейчас Иккинг, которому давно перевалило за сотню, уже не работал по дому — он координировал работу других эльфов. А в остальное время делал то, что ему заблагорассудится.

И что с того? — спрашивает Люциус, поборов желание закончить свой вопрос на "и что?". Не хочет он знать, что он там говорил. — Шпионишь за мной?

— Присматриваю, — тихим шелестящим голосом поправляет домовик. Таким спокойствием и умиротворением обладают только глубокие старики, которые уже ни из-за чего не волнуются и ничего не боятся.

Все равно! Сколько раз я просил тебя не пялиться на меня, когда я сплю?

— Включая этот? Шестьдесят семь раз, Маленький лорд.

Ну да, это ты помнишь, — бурчит Люциус, натягивая одеяло по самый подбородок. — Иди спать. И скажи отцу, что мне не нужна нянька.

— Конечно, хозяин.

Люциус меряет его недовольным взглядом, отворачивается к стене и закрывает глаза. Хлопка аппарации не слышно.

***

Должно быть, утро и правда мудренее вечера. Крепкий сон сказывается или еще что-то, но Люциус все же извиняется перед тетей Шанталь. Потому что — а что сказала бы мама, если бы... Это "бы" невероятно коробит, и Люциус не думает дальше. Просто нужно вспомнить о приличиях, которым его учили тринадцать лет. Тетя Шанталь на удивление не злится, треплет его по светлым волосам своими пухлыми пальцами и целует в щеку, оставляя на коже розовый след от помады. "Не о чем переживать, мой милый". И даже Гюстав Розье не хмурит по обыкновению свои тонкие брови. Хлопает его по плечу и говорит что-то вроде: "Все-таки французская кровь сказывается". И даже приглашает его в свой дом на летние каникулы. Отец такого приглашения не получает.

А дальше... Дальше все идет своим чередом. Спокойный день в доме Малфоев сменяется спокойным вечером, и Люциусу начинает казаться, что все это безумие просто приснилось ему. Что не было этих гостей, не было чужих слез, не было белых лилий по углам. Как будто он на каникулах, а мама... мама просто в гостях, ее часто приглашают в гости, ее все любят. И Люциус никак не может избавиться от этого настоящего времени в своих мыслях, хотя оно и стоит в горле. Как таблетка: знает, что нужно проглотить, но до последнего мотает головой — слишком горько.

Вечером, когда он уже лежит в кровати, приходит отец. Работал весь день — Люциус не мешал, но не раз проходил мимо кабинета (нарочно, конечно) и видел, что горит свет. А теперь, как в детстве, он устраивается на свободной половине его кровати и откидывается на высокую подушку, не хватает только сказок Барда Бидля в руках. И они даже говорят о чем-то — о квиддиче, кажется; Люциус вспоминает, что пропустил матч, но это не страшно — он первый год в охотниках и не сказать, что лучший, ему легко найдут замену. Раньше эта мысль не понравилась бы ему, но сейчас он проходится по ней легко, как по заметке о чьей-то свадьбе в "Пророке". Слишком незначительно.

Он знает, почему отец коротает вечера в его комнате. Иккинг нажаловался, кто же еще. И Люциус, конечно, мог бы сказать ему, что он, в общем-то, в порядке, что не надо нести эту вахту — он в своем доме, в своей кровати и он уже не ребенок — справится, разберется, переживет. Куда ж деваться. Но он молчит, потому что, во-первых, действительно как-то спокойнее вот так — в компании. А во-вторых, ему кажется, что отцу это нужно не меньше: отвлечься, переключить на что-то мысли: днем — на работу, сейчас вот — на разговоры ни о чем. Словно крутит ручку приемника — с одной станции на другую, чтобы заглушить грозу за окном. Рано или поздно там снова будет солнце, нужно только подождать. Всё проходит.

Траур в доме Малфоев незаметен, он не бросается в глаза задрапированными зеркалами, приторным ароматом цветов и черной одеждой. Но все же он ощущается, фиксируется на каком-то подсознательном уровне в недоступных для постороннего понимания мелочах. Люциус слышит его в молчании людей на портретах, провожающих его нечитаемыми взглядами. Видит в не-видимости домовиков, которые не хотят мешать хозяевам своим присутствием. Чувствует это в самом себе. И временами ловит себя на том, что в голове нет никаких мыслей. Абсолютно. Он пустой, как заброшенный дом.

Наверное, надо, как и отец, найти себе занятие, может даже вернуться в школу, но он не уверен, что готов к молчаливо-сочувствующим взглядам друзей и аккуратно подбираемым словам в разговорах. Поэтому он заполняет себя книгами, читает с утра до позднего вечера: у героев романов, оказывается, проблем побольше, чем у него, и Люциус благодарно погружается в них с головой — чужие трудности переносятся как-то легче, чем свои. И поэтому он, полностью сосредоточенный на судьбе волшебника из "Путешествия к острову шаманов", не сразу замечает, как отец неслышными шагами приближается к нему. Он нехотя выныривает из своей книги, не имеющей никакого отношения к их ценной коллекции — просто один из тех приключенческих романов, которыми он зачитывался с тех пор, как научился читать. Будет ли он в порядке? Порядок... Что такое порядок? Он смотрит на отца как-то рассеянно и кивает, даже не пропустив через себя вопрос.

Разумеется, — конечно, он будет. В порядке. — Не волнуйся за меня.

И снова уходит в книгу, не желая контачить с реальностью дольше, чем пару секунд.

***

Он не знает, сколько времени, когда глаза, наконец, скользят по последним строчкам. По ощущениям — часов десять вечера, но может и больше. Он чувствует голод и обнаруживает рядом с собой тарелку с уже подсохшими сэндвичами. Даже не заметил, как они появились тут. Он берет один, откусывает кусок и жует как-то бездумно. Совсем выпал из жизни, как человек, неподвижно сидящий у окна в поезде и наблюдающий, как мимо проносятся пейзажи. Даже к обеду сегодня не выходил. Странно, что отец не звал его. А может, и звал, но он не услышал. Люциус вспоминает, что отец заходил, но это было давно, очень давно — утром, и... Что он там говорил? Что его не будет? Но сейчас-то уже, наверное, вернулся.

Он кладет остатки сэндвича на тарелку, зачем-то вытирает чистую руку о салфетку и поднимается на ноги. Если отец не здесь, то, наверное, в кабинете, и Люциус не собирается ему мешать — просто посмотрит по привычке на полоску света под закрытой дверью. Он неторопливо идет по вечерне-тихому дому, скользит кончиками пальцев по темно-зеленой обшивке стен и слушает мерное тиканье часов где-то вглубине. Подходит к открытой двери в гостиную и замирает на месте, встретившись глазами с отцом. Языки огня в камине освещают его высокую фигуру: на нем красивая, сдержанно-изысканная мантия, не предназначенная для дома, волосы уложены в аккуратную прическу, а в руках — бутылка вина. Он не любит вино, — мелькает первая безвкусная мысль, и Люциус вдруг вспоминает, что сказал отец утром, вспоминает в точности до каждого слова.

Он молчит, и его молчание ослепительно-белое, как снежные сугробы за окном. И такое же холодное. Он — не большой любитель считать, но сейчас два и два складывает легко и чувствует, как нервы внутри звенят, словно посуда на первом этаже в доме, под которым пустили ветку метро. Неужели тетя Шанталь была права? Он не хочет в это верить, но он не идиот: куда можно собраться на ночь глядя с бутылкой вина — на деловую встречу с министром? Да как он..? Он что..? Серьезно?.. Мысли обрывочные, суетливые, бессмысленные, бьются в голове, как мотыльки о фонарь, и ему очень не хочется думать их. Они неправильные, гадкие, грязные, и он старается не позволить им затопить свое сознание, но его внутренние войска исчерпали все свои ресурсы за последние дни, он полный банкрот по части обороны.

А что же цветы не берешь? — голос громкий, какой-то по-детски звенящий, и Люциус сам его не узнает, как будто слышит со стороны. Злость наполняет его резко, до краев, словно ведро воды опрокидывают над стаканом, и этот буйный поток сносит все баррикады, чувства и инстинкты. И все моральные границы — туда же, смывает, как песчаный замок. Потому что... Да как ты смеешь.

В маминой теплице полно цветов, пошли эльфа, он соберет букет! Ты... — Люциус захлебывается от ярости и не осознает, что никогда раньше не позволял себе говорить с отцом в таком тоне. Даже думать в таком тоне не смел. А теперь... Теперь в его глазах такой явственный коктейль из злости, ненависти и болезненно-неверящего презрения, что он сам не представляет, насколько сейчас не похож на спокойно-сдержанных Малфоев с портретов.

Ты не посмеешь! Моя... ТВОЯ ЖЕНА УМЕРЛА ПЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД! Ты никуда отсюда не уйдешь! Я тебе не позволю!

Люциус тяжело дышит, в упор глядя на своего отца, и не замечает, как стоящий за спиной Абраксаса Иккинг зажимает рот худенькой морщинистой ладонью. Да, старый домовик давно разучился бояться, так ему казалось, но в эту секунду ему делается страшно, и больше всего хочется выйти вперед и встать между двумя Малфоями, в которых — весь его мир. Но он не решается и просто наблюдает, безмолвный и неподвижный. Такие, как он, не рождены ни строить, ни разрушать, они лишь подают оружие и собирают осколки после. Старший домовой эльф семьи Малфой хорошо знает свое место.

[icon]https://d.radikal.ru/d36/1807/2b/ba397ef212e2.jpg[/icon]

[sign]http://s8.uploads.ru/ZYNjS.gif[/sign]

+2

10

   Собираясь на встречу к своей – уже бывшей – фаворитке, Ксас чувствовал себя выпавшим из реальности. Казалось бы, с тех пор как он работает дома не прошло и недели, а он уже отвык от своих «выходных» мантий, от официоза во внешнем виде в отражении зеркала. Все это казалось каким-то чужим, возвращало в то время, когда он все еще был женат, имел успешную карьеру и единственного наследника, у которого не было особых проблем. Всего одно звено выпало из этой цепочки, а жизнь словно перевернулась с ног на голову. Абраксас чувствовал себя иным человеком, с иными ценностями, приоритетами и взглядами. Оглядываясь назад, блондин понимал, что в каком-то смысле он жену любил, всегда уважал ее самозабвенное желание защитить своего ребенка, восхищался ее упорством… Несомненно, аристократа злила ее твердолобость, но нужно было быть мудрее.
   Спустившись в подвал, где находилось хранилище вин, Малфой-старший застыл у стеллажа на долгих несколько минут, наслаждаясь ароматом древесины и пытаясь выбрать бутылку, которая, в принципе, ни к чему бы не обязывала, но и была бы красивым жестом. Розовое, красное, белое… игристое? Первые три предполагают ужин, последнее же будет воспринято, как намек на нечто большее. А будет ли? Я вполне могу предположить, что Эмма не знает даже к чему подаются эти напитки, как их стоит пить и в каком количестве. Она не из высшего общества… Темная бутылка красного сухого вина была выбрана моментально, сразу, как только у аристократа промелькнула мысль о невежестве своей бывшей любовницы.
   Уже стоя в гостиной, собираясь зачерпнуть горсть летучего пороха, Абраксас вспомнил, что не попрощался с сыном. И когда лорд уже готов был позвать эльфа, чтобы тот сообщил ему о местонахождении наследника, последний собственной персоной показался из темноты коридора на пороге комнаты. На лице подростка читалось непонимание, злость… презрение? Честно говоря, мистер Малфой и предположить не мог, что могло вызвать подобные эмоции у его сына. Гадать, к слову, не пришлось. Не понадобились и наводящие вопросы. Ребенок тут же выдал все свои претензии родителю. А кому еще, когда эти претензии этого родителя и касаются.
   Ксас был несколько ошарашен, но не реакцией мальчика на его «свидание», нет. Волшебник задумался о том, что он, вероятно, пропустил момент, когда его первенец перестал быть ребенком, научился оценивать ситуацию, в которой оказался, делать правильные, логичные выводы, повзрослел, в общем. Поведение Люциуса, учитывая все происходящее, было вполне адекватным. Его маленький, хрупкий, идеальный мирок разваливался на части: матери больше нет, а отец оказался последним гадом. Как говорится, и хотелось бы, а не позавидуешь.
   Тирада подростка была не долгой, но эмоциональной. Абраксас не хотел, чтобы его сын пришел к подобным выводам, ни сейчас, когда Люциусу довольно трудно воспринимать какие-либо удары судьбы, ни потом, когда время залечило бы кровоточащие душевные раны. Тем не менее, сделать мужчина ничего уже не мог, да и оправдываться не собирался, считая, что ребенок, все же, должен знать некоторые границы в общении с взрослыми. Рано или поздно Малфой-младший узнал бы о похождениях своего отца, и, наверное, лучше это произойдет сейчас: беды скопом легче пережить (как минимум, есть на что переключиться).
   - Присядь, Люциус, - британец махнул рукой в сторону ближайшего дивана, а сам опустился в стоящее напротив кресло, боковым зрением замечая, как в комнате появился Иккинг. Эльф всегда старался присутствовать рядом, когда обстановка в доме становилась не совсем благоприятной. И частенько именно он помогал сглаживать назревающие конфликты между людьми, которых он любил больше, чем свою жизнь. Говорил Абраксас спокойно, словно ничего необычного не происходило. Дождавшись, когда мальчик усядется на указанное ему место, аристократ продолжил:
   - Моя встреча не предполагает таких красивых жестов, но если до этого вдруг дойдет, то я непременно воспользуюсь твоим советом, сынок. – Маг не стал делать вид, будто встречается с партнером по бизнесу. Блондин не сказал это прямо, но и намека на то, что с тем человеком, с которым он увидится сегодня, могло быть то, о чем подумал подросток, было вполне достаточно. По крайней мере, лорд Малфой был в этом уверен. – Спасибо за беспокойство.
   Взгляд мальчишки горел праведным гневом, когда советник заглянул в его глаза. На какую-то долю секунды новоиспеченный вдовец засомневался, а стоит ли эта встреча отношений с сыном. С другой стороны, показывать ребенку, что он может своими криками и истериками добиваться желаемого – тоже не правильно. Когда-нибудь тот сделает не верные выводы, и что тогда? Истерики и крик – не те способы, которыми будущий мужчина должен решать свои проблемы. И такое поведение стоит пресекать в зародыше, что Малфой и собирался сделать.
   - Несмотря на мою благодарность за твои советы, я хочу уведомить тебя, если ты вдруг не знал, а если знал, то напомнить, что ты не в праве позволять или не позволять мне что-либо, а также повышать на меня голос. Если тебе кажется, что я не прав или делаю что-то не правильно, ты можешь высказать это спокойно. Подумай над этим, пока меня не будет, а завтра утром – за завтраком – мы сможем обсудить то, к чему ты придешь. Хорошего вечера, Люциус.
   Лорд не стал дожидаться какого-либо ответа, поднялся с кресла, зачерпнул горсть летучего пороха, назвал адрес и был таков.
[icon]http://funkyimg.com/i/2JxTA.gif[/icon]

+1

11

Люциус молчал. Не потому что внял словам отца и образумился. Образумиться – это как вообще? Не потому что ему нечего было сказать. Он молчал, потому что до глубины души был поражен – этой спокойной реакцией, этим едва уловимым запахом дорогого парфюма для-кого-то-чужого, чуть слышным звоном тонкого золота обручального кольца о холодное стекло бутылки. И больше всего – какой-то вымученной будничностью этой ситуации. Подгоном под привычное поведение. Правила, нормы, приличия, законы, устои, традиции – все то, чем они жили, казалось сейчас глупой пародией на реальность. Люциус вдруг вспомнил, как в детстве его самого заставляли убирать свои игрушки – чтобы приучить не устраивать беспорядок. Тогда он просто заталкивал их в шкаф и поскорее захлопывал дверцы, чтобы ничего не успело выпасть. Эльфы потом разберутся. И сейчас он был похож на этот шкаф: столько всего внутри, теснится, напирает друг на друга, ищет выход, но открывать нельзя. Откроешь – и разрушится хрупкая иллюзия порядка. И домовики тут уже не помогут. А может, и надо бы? Перед кем тут держать лицо? Люциусу хочется встряхнуться, скинуть с себя этот поданный отцом урок хороших манер – он так привык перенимать все его едва уловимые движения и повадки, привык зеркалить и гордиться этим своим умением. Но сейчас ему тошно от собственного правильного молчания, прямой спины и загашенной на корню агрессии. Как будто он сдался. Закрыть глаза на предательство – это ведь тоже предательство, разве нет? На их факультете другие, более лояльные правила, но он не в школе, он дома, и это его семья. Последнее слово повисает какой-то одинокой, оторванной мыслью – как упавший на воду лист. И Люциус впивается тонкими почти-не-дрожащими пальцами в мягкую обивку дивана, безотрывно глядя на прямую спину отца, исчезающего в зеленом пламени. Жалость к себе – паршивое, мелочное чувство, но ему кажется, что никогда еще он не ощущал себя более одиноким, чем сейчас. Если подумать, он вообще никогда раньше не ощущал себя одиноким.

Он сидит так минуту, две – только что не мог совладать с эмоциями, а теперь не может их реанимировать. Не думает ни о чем, просто смотрит на огонь и вздрагивает, когда сухая, морщинистая рука Иккинга касается его колена. И вдруг ловит себя на мысли, что ждет, когда пламя снова окрасится изумрудно-зеленым – в какой-то неосознанной, тупой уверенности, что это непременно произойдет. Ведь не может же он вот так, просто взять и... Ну что за бред? Конечно, может. Он только что сделал это, он уже за много миль отсюда, и "поговорим утром" – так, кажется, он сказал.

– Вы не должны переживать из-за этого, Маленький Лорд, – Люциус, второй раз за последние десять секунд очнувшийся от своих мыслей, смотрит на старого домовика. В другой ситуации он сказал бы что-то вроде "не указывай мне, из-за чего переживать", но сейчас его заботит другое.

Ты знал?

Вопрос звучит совершенно обыденно, как будто Люциус поинтересовался, что подадут на ужин, но домовик внезапно теряется. Люциус знает, что тот не посмеет соврать, даже если захочет – если, конечно, на то не было прямого приказа его отца.

– Я не вмешиваюсь в дела хозяев, Маленький Лорд...

А мама знала?

Домовик впивается в Люциуса своими немигающими темно-синими глазами, как будто надеется, что этот красноречивый взгляд удовлетворит любопытство младшего Малфоя. Но тот так же упрямо смотрит в ответ, и Иккинг, слишком любящий мальчишку, с трудом давит в себе грустный стариковский вздох.

– Вы обо всем поговорите с вашим отцом за завтраком, он...

Но Люциус, до этого сидевший абсолютно спокойно, вдруг резко поднимается на ноги. Он услышал достаточно и совершенно точно знает только одно: он не желает разговаривать с отцом за завтраком. Он вообще не желает с ним разговаривать, ни утром, ни днем, ни вечером. Не хочет слышать откровенного вранья или оправданий – хотя вряд ли тот опустится до оправданий.

Люциус, не глядя больше на домовика, идет в свою комнату. Он еще не знает, что собирается делать, но ему жизненно необходимо делать хоть что-нибудь, выплеснуть куда-то эти ядовитые, совершенно новые для него эмоции, которым он даже названия не находит. Открыть наконец этот дурацкий шкаф. А там – трава не расти.

В комнате, как всегда, идеальная чистота. Люциус мимоходом думает, что если бросит сейчас комок бумаги, он не успеет долететь до пола – эльфы в своей расторопности превзошли все пределы. Тоже пытаются чем-то себя занять, переплавляют горе в физическую усталость. Люциус подбирает эту ненужную мысль, как камешек у дороги, и тут же роняет обратно – на кой черт он ему сдался. Ему нет дела до домовых эльфов и их переживаний.

А до чего есть? Люциус останавливается и на секунду прикрывает глаза. Злость белым лондонским туманом разлилась в голове, сложно отыскать в этом мареве что-то нужное, и Люциус хватается за первую настойчиво мельтешащую, как мошка в фонаре, мысль. Он не хочет быть здесь утром. Не хочет. Быть. Здесь. Утром.

Эта идея разрастается, захватывает его как-то сразу, и он не пробует собрать свои внутренние войска, чтобы дать отпор – нет, он сдается легко и полностью, он рад сдаться, он бы даже запустил в честь этого парочку фейерверков – настолько правильным кажется ему принятое решение. Он не анализирует его, не думает о мотивах или последствиях, у него просто есть цель, и он вцепляется в нее, как солдат – в ружье на поле боя. Ему нужно уйти отсюда.

Куда? В Хогвартс – самый очевидный ответ. Он вытаскивает из шкафа сумку, с которой приехал несколько дней назад, скидывает в нее какие-то вещи – просто чтобы не была пустой, и вдруг замирает, зажав носки в руке. Если он вернется в школу, отец утром же окажется на ее пороге. Им все равно придется видеть друг друга, придется разговаривать, и... Нет, так не пойдет. К черту Хогвартс – он меняет направление легко, как ферзь на шахматной доске. А куда же тогда? К друзьям?.. Они все в школе, а даже если нет – их заботливые родители тут же отправят к старшему Малфою сову, и она найдет его еще до наступления утра. Люциус раздраженно кидает носки, которые все еще держит в руке, в сумку. Здесь он – как человек, мечущийся в лодчонке по круглому пруду: куда ни поплыви, все равно причалишь к берегу. Все эти идеи слишком правильные. Отшлифованные. Как будто он вычитал их в "Планах по побегу из дома: пособие для начинающих". Причем топчется он на первой главе – для тех, кто хочет слегка потрепать нервишки без риска испортить прическу. Самому-то не смешно?

Он закидывает сумку обратно в шкаф, озирается по сторонам в неосознанном желании наткнуться глазами на то, что подкинет ему нужную идею, и прислушивается к звукам дома. Малфой-мэнор погружен в сонную тишину: не слышно даже тиканья часов и шелеста портретов. Если он сейчас выйдет в коридор и свернет направо, он увидит на стене лицо своей матери: он знает это так же точно, как и то, что за осенью приходит зима. Знает, хотя еще ни разу не подходил к ней, не смотрел даже издалека: это какой-то иррациональный беспокойный зудящий страх – как боязнь задать давно тревожащий вопрос, на который боишься узнать ответ. Ее портрет там уже пару дней: отец заказал два – один для их дома, другой – для Гюстава Розье. Люциус не знает, где она сейчас: тут или во Франции. Он на ее месте выбрал бы...

Он на секунду задерживает дыхание, и единственный звук, нарушающий тишину, – это живое биение его сердца. Вот он, ответ – такой простой и очевидный, что непонятно, как он не подумал о нем сразу. Гюстав Розье любил Амелию, как родную дочь, и он ни за что не откажет ее сыну, если тот появится на пороге его дома. Он – часть его семьи. А вот Абраксаса Малфоя он до сих пор, спустя столько лет, своей семьей не считает. И Люциус мог бы остаться там... От этой мысли почему-то пробегает тревожный холодок вдоль позвоночника, как тогда, когда он на спор ходил в Запретный лес ночью, и он отодвигает ее подальше. Это он решит потом, еще будет время. Пока его главная цель – добраться до Прованса.

***

Одна из потайных дверей открылась от простого прикосновения руки: если бы в его жилах не текла кровь основателей поместья, все было бы гораздо сложнее. В центре небольшой (по меркам Малфой-мэнора – даже крошечной) комнаты вспыхнул закрепленный на витой стойке факел, осветив разных размеров и форм шкафчики. На первый взгляд это напоминало мастерскую какого-то сумасшедшего птичника, увесившего все стены причудливыми скворечниками. Но только на первый взгляд. Если замереть и на минуту прислушаться, можно было услышать негромкое тиканье, легкий свист, как от ветра в трубе, тихий перестук, напоминавший Люциусу цоканье копыт. Из каждого шкафчика шел свой звук, а некоторые были безмолвны, но в них все равно – на каком-то подсознательном неуловимом уровне – чувствовалась жизнь. Это было сосредоточие магии, одно из хранилищ, созданное еще первыми Малфоями. Не главное, Люциус бы даже назвал его повседневным: здесь не было опасных артефактов, только вещи, которые могли пригодиться в обычной жизни. Сквозные зеркала, порталы, отправляющие на короткие расстояния (его мать не слишком любила трансгрессию), музыкальные шкатулки, помогающие расслабиться после тяжелого дня, самопишущие перья, мантии-невидимки. Но Люциусу было нужно другое. Он повернул ручку небольшого темно-коричневого ящика, тот негромко щелкнул и отворился. Снаружи он был не больше стандартного сборника заклинаний для третьего курса, но внутри оказался таким просторным, что Люциус при большом желании мог бы поместиться в нем. Он был занят сумками разных цветов и размеров – от крошечного дамского клатча до вместительного чемодана, обтянутого драконьей кожей. Все они, совершенно обычные с виду, отличались одной деталью: на них было наложено долгодействующее заклятие незримого расширения. Люциус из общей массы выбрал совершенно неприметную черную сумку через плечо. В такой среднестатистический школьник вполне мог бы носить учебники.

Больше ему здесь нечего было делать, и он уже собирался уходить, как вдруг его внимание привлек маленький шкафчик под самым потолком. От него исходило чуть заметное, невесомое сияние, и Люциус никак не мог вспомнить, видел ли он его раньше. Он встал на цыпочки, чтобы дотянуться, – шкафчик вдруг придвинулся к нему (или это он вырос), и он открыл полукруглую, как вход в мышиную нору, дверцу. Внутри на маленькой деревянной подставке лежала совершенно обычная с виду безделушка: маленький кулон на цепочке – голубоватый камешек, искусно оплетенный золотыми нитями. У Люциуса перехватило дыхание. Он совершенно точно знал, что это такое, эта вещица никогда не хранилась здесь, она была на уровень выше, и ее место было в другом тайнике – в том, куда ему не было доступа. Должно быть, кто-то из эльфов, забывшись, убрал ее сюда, или отец сам, поглощенный сложившейся обстановкой, забыл сделать привычную перестановку перед приездом наследника. Как бы то ни было, перед Люциусом лежал ценный и не вполне законный артефакт, способный скрыть своего владельца от чужих глаз. Не так, как скрывает мантия-невидимка, нет. Этот кулон словно стирал его с магической карты мира: нельзя было отследить его колдовство и нельзя было найти его при помощи магии. Даже домашние эльфы с их особыми природными чарами не смогли бы его обнаружить... Люциусу потребовалась всего пара секунд, чтобы принять решение. Он сгреб кулон и, ощущая странную невесомость во всем теле, надел его на шею. Это было новое чувство – пугающее и горячащее одновременно. Он словно перешагнул невидимую черту. Оказался вне закона. Это было неожиданно приятно.

***

Еще тридцать минут он потратил на то, чтобы загрузить в сумку кое-какие вещи. Среди них была пара комплектов сменной одежды, метла, бутылка с соком, несколько сендвичей и еще деньги. По поводу последнего он волновался больше всего, но все оказалось как нельзя лучше: материнскую комнату, как выяснилось, вычистили не до конца – в небольшом тайнике за картиной с пасущимися овечками по-прежнему стояла ее шкатулка. Там, помимо повседневных драгоценностей, были и наличные деньги: она любила ходить по магазинам и не любила ходить по банкам. Люциус выгреб все – и внушительную горсть золотых галеонов, и магловские купюры разного достоинства. Он понятия не имел, сколько здесь, но полагал, что немало – маму вряд ли привлекали дешевые забегаловки.

Когда он спустился вниз, в гостиную, большие часы показывали начало двенадцатого. Еще можно было бросить все, вернуться в комнату, раздеться и лечь спать, но он знал, что не сделает этого. Частично – из-за злости на отца, частично – потому что у него уже был план. С гигантскими пробелами, плохо продуманный и похожий на неустойчивый карточный домик, но все же Люциуса – не большого мастера импровизации – его наличие успокаивало. Иккинг, наверняка все это время шпионивший за ним по дому, вынырнул из темного угла.

– Куда вы идете, Маленький Лорд? Уже поздно.

Не твое дело.

В Хогвартс.

– Камины Хогвартса закрыты в такой час. Желаете, чтобы я сообщил о вашем визите господину Слизнорту?

Нет, – Люциус уже продумал этот диалог. – Я доберусь на "Ночном рыцаре".

Глупо было врать, что он отправится прямиком в школу – эльф все равно услышит, какой пункт назначения он назовет. На мгновение Люциусу показалось, что Иккинг хочет возразить ему, но тот, помолчав, внезапно кивнул своей похожей на теннисный мяч головой.

– Как скажете, Маленький Лорд.

Бросив на него короткий удивленный взгляд, Люциус зачерпнул горсть летучего пороха и шагнул в камин.

Лондон, "Дырявый котел"!

Долю секунды он еще видел внимательные, словно подернутые легкой дымкой глаза старого домовика, а затем зеленое пламя вспыхнуло и поглотило его.

[icon]https://d.radikal.ru/d36/1807/2b/ba397ef212e2.jpg[/icon]

[sign]http://s8.uploads.ru/ZYNjS.gif[/sign]

Отредактировано Lucius Malfoy (2018-10-19 21:34:13)

+1


Вы здесь » Marauders: Royal Flush » Прошлое » [27.01.1968] И это тоже пройдет


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC